Кисловодская пастораль

На кислых водах, в наказанье

из ада изгнанному в рай —

как полюбить ожог нарзаний

и струй воздушных пастораль?

 

Как сделать сердцу неопасной

мечту, и шутку, и игру,

и нежность мяты карабахской,

и кремня горского искру?

 

Свой путь пройдя до середины,

как Данте в сказочном лесу,

в округе смуглые детины

миры исследуют в носу…

 

Пейзаж подобный, право слово,

испортить зрение горазд,

но из столетья золотого

спешат навстречу всякий раз

 

Фомин, и Рославлев, и Уптон,

и Бернардацци — сонм имен,

нам не чета! — да был ли Ньютон

столь образован и умен?

 

В их баснословные строенья,

приняв цимлянского, с тобой

поныне мы не без волненья

ступаем робкою стопой.

 

И деды наши не пускались

пешком под лавку на своих,

на эполеты опускались

там ножки фрейлин и купчих.

 

Ах, как все это вспомнить мило!

Из царских спален упорхнув,

сама Кшесинская шалила,

пуанты скинувши на пуф.

 

 

 

 

 

И все российские поэты

и небрежители утех

угрюмо драили лорнеты

в тиши глухой библиотек.

 

И все российские повесы,

и весь российский декаданс

мешали с новостями прессы

смирновский шнапс и преферанс.

 

И тенора, и баритоны,

жабо навесивши на грудь,

бросали хазы и притоны,

чтоб на Шаляпина взглянуть.

 

Доселе там Сухая Балка

скалу отвесную таит,

над ней пальба и перепалка

мусью Печорина стоит.

 

Там дача скромного поэта

с простой фамилией Паньков

на все четыре части света

дверями ловит простаков.

 

Там сам Паньков, с похмелья страшен,

полночной музе весь свой жар

отдав, шампуром грозно машет

вслед карачаевских отар.

 

Там сосны смотрят густоброво

как бьет нарзан сквозь доломит.

У Лукоморья дом Реброва

свои преданья там хранит…

 

This Post Has 0 Comments