Рождественская увертюра

В печи томилась гречневая каша…

Харчи в кладовке отбывали срок…

Бесстрашный краснозвездный ястребок,

сверхзвуковым усильем экипажа

с пространством споря, надрывал пупок,

не зная, что пилота воронок

ждет на земле и теплая параша.

…Звезда пылала в небе словно стог…

 

В плену оконной рамы утепленной

звенел комар, сибирский соловей…

Я родился. Мотался меж ветвей

унылый красный флаг над женской зоной…

И закричал я, чтоб не слышать стона

больной и грешной матери моей.

 

Сквозь громкоговоритель на горе

лилиась громоподобная осанна.

И кто-то дверью хлопал непрестанно

и спрашивал махру и кипяток…

И был барак прекрасен, как чертог,

и добрые волхвы без промедленья

мне поднесли мой фиговый листок

и небесспорный дар стихосложенья…

И столь же неуместен здесь восторг,

насколько неуместно сожаленье.

 

Озвучивая эту мелодрамму

народам и правительствам. И рот

его, с утра не принявший ни грамма,

кривился, ибо — не поймет народ…

…Тайга ложилась ниц под пилораму…

А у правительств — дел невпроворот.

 

В яслях из неоструганной сосны

я спал и, улыбаясь, видел сны.

И эти ясли, сделанные грубо —

точь-в-точь как мир за деревянным срубом,

как вся тайга, похожая на трубы

в органном зале, были мне тесны.

И значит, если будем мы честны

с самим собой — рожденные в неволе,

вне выбора, в какую шкуру влезть, —

поймем: нам век свободы не обресть.

 

Средь истин, не имеющих моста

имеет смысл лишь орган осязанья…

Была бы жизнь достаточно проста,

когда б губам хватало крошек хлеба

и воздуха, когда б не это небо,

кросноречивей белого листа,

 

где облака, как знаки препинанья,

разбросакны, как нищим подаянье,

и звук, еще не вложенный в уста,

уже вопросом дерзким искушает,

и свет безвидный землю орошает

той истиной, чье имя — красота.

 

Так будем же торжественны и строги:

когда пройдут отмеренные сроки

и колокол ударит вечевой, найдем и мы свои пути-дороги,

поймем и мы, что мы уже пророки,

и черный хлеб поделим бечевой.

 

Пускай в судьбе все рушится, пускай

стирает память лица, дни и годы,

торчит на вышке пьяный вертухай,

атланты подтирают небосводы:

неравенство всеобщей несвободы

уже не ад, хотя еще не рай.

 

Придет зима и кончится. Пролог

другой зимы наступит. И острог

название свое изменит снова,

но выстоит и сохранит засовы,

и гулкий пол, и низкий потолок.

И время, уходящее в песок

здесь не преграда: ибо есть основы

всего, чему началом было слово.

 

…Звезда светила в небе все сильней.

И реки, начинаясь от морей,

картину мироздания наруша,

текли туда, где торжествует суша…

Дымил костер… На нерест шла горбуша…

Я медленно по водам шел за ней…

This Post Has 0 Comments