Евангелие от юрода

1.

 

Нет повести печальнее на свете,

чем наш рассказ про подворотничок

поэта. (О Ромео и Джульетте,

вестимо, я покедова молчок.)

Как хороши, как свежи будут эти

слова, в которых автор – новичок!

 

Победу пятой точки у экрана

справляет критик. (Камень в огород

мой киньте завтра, а сегодня рано.)

Под звон антипригарных сковород

Святую Пасху празднует народ

с благословенья Торы и Корана.

 

Придет апрель, и сделает длинней

короткий день. И если был Линней

не прав, а прав Ламарк: от упражненья

зависит рост и кроны, и корней —

врежь с кондачка, прекрасное мгновенье!

Еще одна строка, и ты – явленье.

 

2.

 

В 00 часов означенного дня

весеннего, означенного года

дух Гамлета (а может быть, родня),

с ошибкой набирая цифры кода

междугороднего – был подключен в меня

провайдером своим на Кавминводах.

 

Ковчег межгалактический грузил

продукт кошерный. Белые голубки

складировались в клетках на настил

дощатой палубы. Бранился боцман в рубке.

А голос внутренний отчаянно бузил

в глубинах подсознания, как в трубке

 

у «Эрикссона». Сотовая связь,

в мои мозги с орбит стационарных

нацеленная, вдруг оборвалась.

Но алгоритм контактов плацентарных

с той нечистью, что нынче развелась,

и прошлого созданий лапидарных,

 

образовав пространственный клубок,

связующий синхронно и заочно,

остался. И забыл я, что убог,

стан распрямил и выругался сочно.

(Быть кандидатом в Думу я не мог,

но – верь мне, Йорик – Демон был я точно.)

 

А если, друг, высокое тавро

во лбу твоем горит, и ты уверен

не можешь быть в преданье, что старо,

сюжет тобою должен быть проверен.

Скрипи же, капиллярное перо,

зане давно уснули град и терем!

3.

 

Где б ни был я – а был я там, где мысль,

забуксовав, искрит от перегрева,

как вал карданный, погрязая в смысл

всего, что просит пашня в дни посева,

где сукин сын (чей пращур Гостомысл),

для храбрости желая и сугрева

 

полтинник накатить – нательный крест

пропив, в одном исподнем трется,

где отстрелявшись (будто крепость Брест,

куда уже противник не вернется,

всех переколошматив), певчий клест,

на жердочку присевший, сковырнется

 

(где драгоценной влаги не долил

Хозяин в блюдце), где Адам и Ева,

и каждой целке аспид отвалил

по центнеру антоновки у древа,

где Менелай законную делил

с соседями, что справа или слева:

 

там, где я был, любой подозревал

за недостачей – происк сатанизма.

По мере как незрячий прозревал,

менялось содержание у «изма».

И если кто-то что-то прозевал,

неотвратимо следовала клизма.

 

И надлежало щуке сорок лет

науськивать живца на палестины

небесные (с отлучкой на обед,

на случку, на оправку, в карантины,

поминки близких родственников, бред

горячечный и детские крестины).

 

4.

 

Теперь, когда мой глаз по-птичьи зорок,

а разум зорче прежнего, иль слеп,

и царской водкой запивает щелок,

с красавицей, каких не видел свет,

не помня даже – двести или сорок

встреч с ангелом и пирровых побед

 

нам на двоих записано в активе

(или пассиве, но един итог),

выклянчивая ордер на чертог

сосновый – у того, кто ксиве

привык не доверять, чье имя «Бог»

противится любой ретроспективе,

 

меж десен сжав размоченные корки

ржаного хлеба и скупых речей,

чьи выводы двусмысленны и горьки

(в двусмысленности собственной горчей),

я каюсь (но не в виде оговорки,

а до конца!), что речь моя ручей

 

не расточала свой звонкоязычный

на то, как прут бараны на убой,

в согласии с собой, как органично

встает фонтан над фановой трубой,

как таракан в щели межполовичной

трубит пустым половникам отбой,

 

как богохульник, пропустив стакана

четыре кряду, корчится в хвале

неслыханной, как череп истукана

из мавзолей плачется земле,

как нахтигаль поет аятолле,

а соловей рвет печень богдыхана.

 

5.

 

Стерев два посоха, две сотни башмаков,

стальных коронок, проколов протектор

души, почти избавясь от оков,

резвясь, как со студенткою проректор

в подлодке прокаженных дураков,

как Лобачевский, я ломаю вектор.

 

Фомой Неверным выслушав архи-

стратига веры, правила и нормы,

я мысленно ховаю хлам в архив.

Храни, Господь, от порчи маттерхорны

словарных слов! (Сиречь презерватив,

лишенный содержания и формы.)

 

Колпак шута на митру мудреца

сменив, свой путь от паперти до морга

пройдя до середины, два конца

невольно – у идеи той, что твердо

живого отличит от мертвеца –

находишь, как у строчки из кроссворда.

 

Да! Слово истины звучать обречено,

сообразуясь с разреженьем слуха.

Любой сквозняк, и сразу – порх в окно! —

и даже просто фортку. (Вот непруха,

Создатель!) Легче пуха есть оно,

а ухо завсегда к ученью глухо.

 

Да! Слово изреченное есть твердь

души, а также – Прометей у тверди,

распятый, чтобы виденное впредь

не обернулось выкидышем вере,

но страждущих притягивало. Ведь

тогда оно прекрасно в полной мере.

 

6.

Где б ни был я – а есть я там, где есть,

что пить и есть, а также – с кем делиться

последним, а последнее (как Весть

Благая) призывает нас поститься

и подводить итоги, и стремится

найти пророка рядом, если есть.

 

(Пророков нет. Ни плохоньких. На крохи

халявы прежней их не заманить.

Тем паче демократия! Мороки

с ней столько, что возможно извинить

пороки. Оттого-то скоморохи

пророков обязались заменить.)

 

Где б ни нашли меня – по голове

отрубленной, иль по ушам в трясине

мидасовым – я уступил молве

придирчивой лишь притчею о Сыне,

Отце и Духе Святом во главе

и скрылся от назойливых в пустыне.

 

Так вот, Али, где б ни нашли меня

(узнать меня несложно по фигуре –

фигуре речи – той, что в волчьей шкуре

овечкой появляется, дразня

общественность химер и злобных фурий),

я заведу бесстрастно: «Бисмилля…»

 

7.

 

Поверь мне, друг, на родине татар,

чухны, вогулов, чукчей, черемисов,

зырян, любая вера – Божий дар.

Летят века посланцами чингизов.

Над чертовщиной капищ, закомар,

застрех – России запах кипарисов.

 

Равно дремуч и праведен народ.

Любая глушь для истины – столица.

Повсюду правит ирод, а юрод

на хлеб да соль звяцает на цевнице.

Прорвавшийся в подшефный огород,

козел «Макбета» исполняет в лицах.

 

Не разберешь – где кремль, а где посад:

как в пух и прах все убрано снегами.

С гортанным криком молится кругами

мохнатый ворон. Молча верит сад.

Хрипит и шибко дергает ногами

замерзший мерин. Каждый верить рад.

 

Перекрестившись, глядя на собор,

мы, от восторга млея, повторяем:

«Все люди – братья!» (И багдадский вор

тому свидетель.) И часы сверяем,

когда Господь, прицелившись в упор,

даст выбрать между Адом или Раем.

 

Нехватка сна и выделенье слез,

наличие любви и заиканья

нас вынуждает принимать всерьез

глобальные проблемы мирозданья.

(Созвездье Пса сует свой мокрый нос

туда, куда не добралась Меланья.)

 

Мы с миром грез давно накоротке.

Наш голубь мира сделан из картона

и коротает старость в сундуке.

(От злобы блядской столько всем урона!)

Приняв на грудь сто грамм одеколона,

стигматы веры нянчишь в кулаке…

 

This Post Has 0 Comments