Эмансипация вакхических песнопений

Осенью, слишком роскошной, чтобы настаивать на сравнении,

я очутился на плоской как сказочный лес территории

санатория имени Н.А. Семашко: явление

для стихотворца вполне рядовое (но только в теории).

 

Всюду дымилось и медленно гасло пожарище

листьев, сгрудившихся словно мамаевы полчища

после побоища на Куликовом (мол, сами судите, пожалуйста,

что нам грядущий готовит). Засим многоточие.

 

И оживляясь помалу, как некогда Пушкин в Михайловском,

благо, ни нянюшки рядом, ни озабоченной горничной

(а увлеченье гербарием и энтомологией – ханжество,

я полагаю), расставшись с сарказмом и горечью,

 

я неожиданно вспомнил о вас, Свенторжицкая.

В генах которой – я дерзко размыслил – Стефана Батория

порох гремучий и, вместе, Богдана Хмельницкого

сладкая патока (ибо любая история

 

пуще водицы во облацех) – эта, с осиною талией

и голубыми глазами, светлей василька и цикория,

эта уж точно поймёт моё бедное сердце усталое,

в силу, хотя бы, привычки к общенью. Тем более,

 

стоит мне вспомнить о ней – сердце бьётся как тремоло Гершвина,

в жилах трепещет фламенко горячей Астурии,

и холодею нутром, как баран перед гейшею,

и обмираю, как евнух в объятиях гурии.

 

То есть, долой суфражисток и эмансипацию!

Ибо и мудром наследии Фрейда и в страстных речах фарисеевых

всюду пищит, и рычит, и визжат, и хрипит эманация

песнопений вакхических, то бишь, псалмов гименеевых.

 

То есть, покуда по древу былинному мысию

я растекаюсь, бумагу царапая пёрышком паркера,

где-нибудь в море любви, и значительно ближе элизия,

в эстуарий внедряется корпус настырного танкера.

 

То есть, пора, Купидон, поскорей заходить на снижение

над государством серёжек и крошечных ходиков,

чтобы рука совершила простое как песня движение

вдоль среднерусских лесочков, равнинок и холмиков.

 

This Post Has 0 Comments